26 апреля 1986 года мир разделился на «до» и «после». Четвертый блок Чернобыльской атомной станции, город Припять в нескольких километрах от границы Беларуси и облако, которое никто не видел, но которое дышало катастрофой. Основное количество радиоактивных осадков выпало на нашу землю. В некоторых деревнях фон превышал норму в тысячи раз.
Через две недели после взрыва на Чернобыльской АЭС туда уже ехали новые отряды. В одном из них оказался 19-летний солдат срочной службы из Тульской области Сергей Николаев. Сегодня он живет в Беларуси, работает врачом в Ивенецкой больнице. И спустя 40 лет рассказывает все, что помнит. Без прикрас. Как было.
– Я попал в Чернобыльскую зону в 1986 году, 9 или 10 мая. В то время служил в гражданской обороне. Раньше были такие войска в советской армии, сейчас это войска МЧС. И на базе нашего полка гражданской обороны в Туле сформировали инженерно-технический батальон.
Ехали через Киев. Обосновались не в самом Чернобыле, а за 30-километровой зоной, в составе 26-й бригады химической защиты в деревне Дитятки. Это со стороны Киева. С белорусской стороны тогда был белорусский военный округ, а мы, из России, в центральном военном округе. Поставили палатки, разгрузили технику и начали работать.
Поначалу выезжали в 30-километровую зону. Обрабатывали брошенные, эвакуированные дома специальным составом, чтобы радиоактивная пыль не поднималась. Что-то закапывали, что-то обрабатывали. А потом нас отправили на саму станцию, где мы закрывали территорию бетонными плитами и обрабатывали. Работали посменно. Садимся в машину и едем туда. Отработали смену – и обратно в лагерь. Работали по-разному. Бывало по два, три, четыре часа. Все зависело от дозы.
Какое впечатление? Пустые дома. Ничего нет. Собаки бегают. Фермы пустые. По деревням – никого.
Сергей Николаев
Приходили радиометристы, замеряли уровень, говорили: «Работаете столько-то». Все. Пошли. Никто не спорил.
В зоне отчуждения я пробыл полгода, но непосредственно работал месяца два, пока не набрал предельную дозу. У нас каждую неделю брали кровь. У кого показатели плохие, того сразу вывозили, отправляли обратно в часть. К тому времени многие уже набирали свое и составы менялись.
Запомнилось, что за время пребывания за все лето – ни одного дождя. Их там, наверное, специально в атмосфере опускали, чтобы радиоактивная пыль не падала. А на станции – совсем другая картина. Там работа кипела. Как муравейник. Народу – несколько сотен человек постоянно. Смены приезжали, одни в одно место работали, другие – в другое. Всю администрацию тогда перенесли в подвалы под станцией. Огромные подвалы – как бомбоубежища. Там базировались. А на поверхность выходили только на работы.
В палаточном лагере, где мы жили, было все по-военному. Собрались, построились, зачитали приказ. Погрузились, поехали. Приехали – помылись, переоделись. И работаем. Жили в палатках. Сначала в небольших — на шесть-десять человек. Потом, когда стало ясно, что надолго, поставили большие палатки с деревянным каркасом. Сверху только тент накидывали. У нас в батальоне была своя кухня, даже свой передвижной хлебозавод в большой палатке. А вот воду пили только привозную. На месте – ни капли. Соки, воду – все извне.
После армии я вернулся в свою часть в Туле, а потом поступил в мединститут в Гродно. Там и женился. Жена у меня отсюда, из Ивенца. Так и остался в Беларуси.
Что я думаю спустя 40 лет: меры, которые принимали в то время, были экстренными. Опыта работы с такими катастрофами не было ни у кого в мире. Все делали на ходу. А потом, в 90-е и 2000-е, подходы менялись. И техника менялась. Я считаю, что в последующем все было сделано правильно. Особенно то, что решили не забрасывать зараженные земли, а рекультивировать. Я общаюсь с людьми на Украине, и там другая картина. Полузаброшенные территории. А у нас – нет.
Сейчас радиационная обстановка значительно лучше в зараженных районах Беларуси. Концентрация радиоактивных веществ уменьшилась. Зараженные территории сократились. У нас, в Ивенецком и Першайском сельсоветах, тоже были пятна. Но сейчас все держат под контролем. И такого, как раньше, уже нет. Через 40 лет я говорю просто: в 86-м делали, что могли. Не все было правильно, но по-другому тогда не умели.
Беседовала Наталья НЕМКЕВИЧ
